Консультативно-диагностическая поликлиника
Ежедневно с 07:30 до 19:00
Суббота 07:30 до 13:00

Стационар круглосуточно

Приемная главного врача
+7 (3462) 52-72-00
Колл-центр
(запись на прием 
в консультативно-диагностическую поликлинику)
+7 (3462) 94-26-27

Регистратура онкологического отделения КДП
+7 (3462) 94-26-29

    
Стол справок терапевтического корпуса
+7 (3462) 52-73-96
Приёмное терапевтического корпуса 
+7 (3462) 52-71-51, 52-73-48
Стол справок инфекционного корпуса
+7 (3462) 52-72-73
Приёмное инфекционного отделения
+7 (3462) 52-72-68
Стол справок хирургического корпуса
+7 (3462) 52-74-01
Приёмное хирургического корпуса
Пост №1    +7 (3462) 52-74-21
Пост №2    +7 (3462) 52-72-22
Пост №3    +7 (3462) 52-73-02

Уважаемые пациенты!
При обращении в БУ «Сургутская окружная клиническая больница» необходимо предоставлять
ДОКУМЕНТ, УДОСТОВЕРЯЮЩИЙ ЛИЧНОСТЬ И ПОЛИС ОБЯЗАТЕЛЬНОГО МЕДИЦИНСКОГО СТРАХОВАНИЯ (при наличии)




Важный раздел медицинских знаний, целая наука!

Важный раздел медицинских знаний, целая наука!

Вторник,  13  Август  2019

В патологоанатомическое отделение СОКБ прорваться никак нельзя. Режимный объект, вход закрыт. А ведь хотелось бы.

 Дмитрий Альфредович Лининг, заведующий, назначает встречу на кафедре, где обычно читают лекции студентам-медикам, но только не в это жаркое июльское утро.

— Часто даете интервью? — спрашиваю я, пока мы усаживаемся за парту.

— Это второе за всю мою жизнь. Профессия у нас, наверное, такая: к ней много нездорового интереса. Поэтому принцип, который я исповедую, заключается в том, что патологоанатом — это личность не публичная. Чем меньше он вертится на публике, тем лучше для всех. В том числе и для самой публики.

— Давайте про вот этот нездоровый интерес…

— Что я могу сказать: это свойство человеческой натуры. Люди любят страшные истории, любят пересказывать их друг другу, внося все новые дополнения. Но ведь вы меня сейчас видите перед собой: я не страшный, не внушаю отвращение своим внешним видом, и руки у меня не в крови по локоть (смеется). Я обычный человек в белом халате. Мы всего лишь диагносты. Да, методы у нас достаточно специфические, но в медицине вообще много таких вещей, которые не требуют широкого обзора. Мы же не думаем каждый день о смерти, хотя знаем, что никто не будет жить вечно.

— Расскажите немного о своей биографии.

— Я родился в славном городе Омске в 1966 году. Там же учился, крестился, женился. В 1983 году поступил в Омский государственный медицинский институт, окончил лечебно-профилактический факультет в 89-м году. Был ленинским стипендиатом. Сразу после института я попал в патанатомы, и с тех пор ни на день из этой специальности не выпадал.

— Почему медицина?

— Тогда были иные походы к выбору профессии. Сейчас люди больше думают о том, чтобы профессия тебя прокормила. Нравится, не нравится – уже неважно. В мою юность было попроще. Медицина мне нравилась, а поскольку я немного немец, то мне импонировала самая точная наука в медицине– патологическая анатомия.

— Почему самая точная?

— Понимаете, до сих пор медицина – это в большей степени искусство, чем наука. Очень сложно рубрифицировать те сложные случаи [заболеваний], которых сейчас становится все больше и больше. А ведь медицина — она и зиждется как раз на том, чтобы сначала привязать имеющееся у человека состояние к тому или иному диагнозу. Как только ты поставил диагноз, все становится просто: открываешь учебник, и там расписано, что нужно делать. И именно патологоанатомы, как представители самой точной медицинской науки, активно помогают своими методами исследования коллегам клиницистам. Они нас за это любят и уважают, как мне кажется.


— Вы говорите, что в Омске родились, крестились, женились… А когда со своей супругой познакомились, у нее какая была реакция на вашу работу?

— Супруга у меня человек умный. Она вполне все адекватно поняла. Знала, что от моей работы ничего кроме пользы нет. Знала, что я врач, который больных не лечит, и который большую часть времени проводит за микроскопом.

— За микроскопом?

— Да, я не оговорился.

— Расскажите.

  

— Ситуация выглядит таким образом: мы, патологоанатомы, по структуре органов и тканей человеческого тела определяем, какой характер болезненных изменений имеет место быть. Диагностика осуществляется по операционному и биопсионному материалу. Но и также по материалу, который мы получаем от людей, окончивших свой жизненный путь. Соотношение этой работы примерно 80 к 20. Большую часть времени патологоанатом работает с теми органами и тканями, которые были взяты у живых людей. Пациента прооперировали – удалили какой-то орган. Его не выбрасывают, а приносят в нашу гистологическую лабораторию. Там все-все органы и ткани мы исследуем сначала невооруженным глазом, а затем проводим микроскопическое исследование. Это целый раздел медицинских знаний, целая наука.

— Для чего все это нужно?

— Цель этого действа — максимально точно сказать, какой болезненный процесс имеется в этом удаленном органе или фрагменте тканей. Если совсем на пальцах –вот представим, что эндоскописты при исследовании прямой кишки увидели какой-то полип. На нем же мелкими буковками не написано, доброкачественный он, или в нем уже есть что-то нехорошее, сомнения всегда остаются. Поэтому эндоскописты берут фрагмент ткани — так называемую биопсию — и отправляют его к нам. Мы превращаем его в тонкие срезы, которые смотрим под микроскопом. Повторюсь, что это занимает процентов 80 нашей работы.

— То есть именно патологоанатом чаще всего дает заключение, например, о том, есть ли у человека онкология?

— Да. И люди, которые хоть раз в жизни сталкивались с этой вещью, могут рассказать, что для них то время, которое они ждали результаты нашего исследования, растягивалось до каких-то страшных широт. Каждую секунду они ждали: что скажут — рак не рак? Это к вопросу о том, насколько наша деятельность полезна для живых пациентов. А раздел работы с телами умерших… Понимаете, по большому счету можно было бы — я подчеркну «бы» — в ряде случаев отказаться от вскрытия, но это лишь моя точка зрения, и она может быть ошибочна. Все наши действия жестко регламентированы. В федеральном законе четко прописано, когда невозможно отменить патологоанатомическое вскрытие.

— Например?

— Смерть от онкологического заболевания, которое не было гистологически нами верифицировано. Смерть рожениц, смерть от заболеваний связанных с экологическими катастрофами. Смерть в период первых суток пребывания в стационаре и так далее. То есть, это те ситуации, которые законодатель считает обязательными для проведения патологоанатомического вскрытия. Вы можете спросить: зачем это нужно для людей в целом, польза-то какая?

— Думаю, для того, чтобы контролировать качество работы врачей.

— Да, во-первых, это способ осуществления контроля за правильностью диагностики и лечения. Но вы поймите, для врача это всегда страшная ситуация, когда ты не сумел помочь человеку в силу разных причин. Когда старался-старался, а силы природы оказались сильнее чем ты. Врачи должны убедиться, что все, что они делали, они делали правильно.

— Никогда об этом не думала в таком русле. То есть, это важно для самих врачей?

— Да. И для них, и для всей системы здравоохранения в целом. Вскрытие всегда проходит в присутствии лечащего врача и заведующего отделением, в котором умер пациент. В ряде случае приходят врачи из других отделений. Иногда очень большие коллективы собираются в секционном зале, потому что для многих это важно. Мы ведь тоже люди.

— Вы второй врач за сегодня, который говорит мне эту фразу.

— Вот видите. Значит, я вам не вру (смеется).

— А вообще вы очень спокойный человек. Во всяком случае, так выглядите.

— Это потому что меня сегодня еще не вывели из состояния внутреннего равновесия… Хотя ваше замечание очень хорошее. Видите ли, Анастасия, каждый вид деятельности принимает в себя людей, которые ему соответствуют. И каждый вид деятельности меняет человека. Парикмахера дамского зала вы никогда не спутаете с офицером подводником. Как только человек попадает в «котел» своей профессии, то еще сильнее меняется. И чем доктор старше, тем больше он похож на доктора. Возвращаясь к вашим словам: мы в патанатомии, в отличие от наших коллег клиницистов, немного общаемся с пациентами, зато много общаемся с микроскопом и книгами. Лучший учитель для врача-патологоанатома — это книжный шкаф.

— Вы всегда относились к профессии именно так, или в юные годы было иначе? Было волнение, когда в первый раз вставали к столу?

— Я ведь пришел в секционный зал после мединститута. Я знал, что такое вскрытие, присутствовал на них.

— Одно дело присутствовать…

— Как сказать…

— Поправьте меня, я могу ошибаться.

— Нет-нет. Понятно, что видеть глазами и ощущать руками – это разные вещи. Но не могу сказать, что для меня это был какой-то страшный стресс: что я взял и своими руками осуществил процесс аутопсии. Молодые люди к моменту окончания медицинского института уже имеют закаленные нервы и ко всем вопросам относятся адекватно.

 

— Мне доводилось общаться со студентами-медиками, которые впервые сталкиваются со смертью. Также я разговаривала с молодыми врачами, которые только начинают оперировать. Интересно наблюдать за тем, как меняются их настроения. Иногда это явный цинизм, иногда очень острое чувство сопереживания. Что можно сказать о вас?

— Цинизм — это признак глупости. Если человек ведет себя в секционном зале геройски, от такого человека нужно избавляться.

— Вы сталкивались с такими врачами?

— Да. Медицина в моем понимании – это не только и не столько способ заработка на кусок хлеба, это вещь, которая требует… —

Дмитрий Альфредович на несколько секунд замолкает и пытается подобрать слова.

— Люди это, извините, не кирпичи. Если у тебя есть такая лихость, желание где-то там что-то сделать нетщательно, то лучше иди и коли дрова. Неважно же, как полено расколешь. А люди – это иная история. У врача должен быть определенный настрой. Если ты пришел работать в больницу, — приноси пользу, помогай. И, знаете, если бы все работали с таким же нравственным настроем, как люди в белых халатах, вот тогда бы в мире все было хорошо, даже, может быть, мы бы уже жили при коммунизме.



Анастасия Семихатских

СИА-ПРЕСС

 


Возврат к списку